January 29th, 2009

про блокаду

я приехал однажды в питер и полюбил этот город. не буду обьясняться за что. в питер влюбляются многие и я не исключение. нравится мне там и каждый год стараюсь побывать в этом городе. про питер я знаю многое и илюзий давно не питаю, на людей насмотрелся и давно уже изрек для себя, что лимита однажды потопит сей ковчег в грязи маркизовой лужи. но бабушки, эти замечательные бабушки блокадницы, с которыми мне приходилось сталкиваться во дворах спальных районов северной пальмиры! только из за них достаточно любить и боготворить питер и стараться всеми порами души впитать от них всю эту интеллигентскую доброту. и пока они еще живы, что-то успеть взять хорошего.
про блокаду я прочитал очень много, но когда случилась годовщина прорыва блокады. по каналам показали где больше, где меньше хронику, а где и документальные фильмы. и всетаки одно дело читать, другое смотреть. страшно это все. страшна цифра миллион. тех кто умер от голода. в той статистике много страшного. я проезжал мимо пискаревского кладбища и видел издалека весь тот простор. и как-то сразу понял. что это не просто парк, там лежат люди. и историю парка победы прекрасно знаю. но одно дело читать. другое видеть. годовщина прорыва блокады хорошо меня торкнула куда-то в область подсознания. я еще пока до конца не увязал внутри себя всю эту мягкую питерскую деликатность и одновременно гранит этого города. гранит там везде, также как монументы и картины. все таки мы русские ненормальные, история с бокадой она наша, никто бы в европе не стал бы вот так стоять насмерть. и я преклоняюсь перед этим велики городом. перед этими выжившими и пока еще живыми бабушками-блокадницами. дедушек все таки уже гораздо меньше. я опять хочу уехать туда. пока они еще живы.

история с продолжением

Большой табор собирается долго. Большой табор собирается исключительно долго! Встать на лыжи. Это ж почти как в космос! Наконец двинулись. До иремельского плато тринадцать километров. Летом это расстояние исключительнго в нетрезвом виде проходится за несколько часов. В начале февраля к вечеру доползаем лишь до пояса горной тайги и становимся на первую холодную. День световой короток. Следов присутствия человека никаких! Сплошная целина, приходится тропить. Это сейчас вспоминается как сказка, под Иремелем все укатано снегоходами. В 97 году очевидно народу было не до туризма.
Ночью подморозило и вызвездило. А звезды здесь на высоте большие, яркие!
Второй день карабкаемся по целине наверх. И наконец после обеда лес поредел, поредел и пропал. Выползаем на обширное плато. Посреди него исполинская куча камней укрытая снегом. Это и есть Большой Иремель. Чаще его называют Кабан, то есть стог. Он и правда похож на вытянутый с севера на юг гигантский стог сена. На плато воет шквал. Ветер вышибает слезу, гонит обратно в лес. Уральская Арктика. Под лыжами укатанный ветром до состояния асфальта снег. Метет. И здесь начинаются чудеса. Шеф ставит задачу научного свойства. Необходимо в фирне (укатанном снегу) выкопать серию шурфов и взять пробы почвы, для вычисления в ней потом наличия водорослей. Ах да, я же вам не говорил, что альгологии это не алкоголики, а специалисты по водорослям. А водоросли обитают оказывается везде, в том числе и на плато в пошаговой доступности к Кабану. Для чего это нужно было делать зимой, я на всякий случай спрашивать не стал, мало ли чего человечество не клало на алтарь науки? Тем не менее, в процессе копки выясняется, что глубина железобетонного снега на плато составляет никак не меньше двух метров и в получившихся шахтах очень хорошо прятаться от ветра. И еще в это день мы лакомимся черникой и брусникой, отрытой из недр.
Как-то резко и не к месту начинает смеркаться, и спешно закончив работы, экспедиция огибает Кабан с севера и здесь я узнаю в чем собственно заключается моя миссия. Глядя на Восток, в открывшуюся котловину Тыгынских болот, Кабиров сквозь вой ветра орет мне: « А теперь, Валера, поведешь ты!»